Услышал трепет жизни мировой.
Но пребывание во Христе, которого он любил, делало все низменное ему чуждым. Жизнь его была непохожа ни на какую другую.
Бездомный, он и питался, как странник. Соловьев никогда, с тех пор как я помню его, не ел мяса. В своей предсмертной исповеди он решительно заявил священнику, что никогда не был вегетерианцем. Воздержание от мяса был как бы пост, который он наложил на себя; к тому же он считал этот пост для себя здоровым. Питаясь периодами одной морковью и даже как-то никак не питаясь, всегда воздержанный, он любил изысканные кушанья, вино. Мой меньшой брат, живя некоторое время в гостинице "Англия", был очень удивлен, когда Соловьев пригласил его к себе в номер и угощал откуда-то раздобытой бутылкой шампанского с зернистой икрой. Сидя на даче наверху за занятиями, я слышала, как за стеной Соловьев, потягиваясь, говорил с братьями: "Ох, ох, ох, наконьячились мы вчера сверх разума". И случалось это всегда неожиданно и совершенно как бы без причины.
IX
Вера Владимира Соловьева была не системою, не головной теорией, а врожденным, посланным ему как бы совершенно помимо него самого даром. Пожалуй, это и вообще было присуще их семье. Спросишь, бывало, Сену, есть ли у нее сомнения в будущей жизни. И она ответит серьезно, прямо в глаза: "Совершенно нет. Понимаешь, это у меня что-то особенное, тут и заслуги нет: я просто совершенно уверена, что это есть". И стоит только взглянуть в ее глаза, с отметинкой на одном глазу, чтобы понять всю глубину искренности ее слов.
Соловьев говорил как-то с тем же моим меньшим братом -- и чуть ли не именно за бутылкой шампанского в его номере -- о бессмертии, о состоянии души после смерти.
-- Значит, ты думаешь... -- начал брат, но Соловьев резко перебил его:
-- Я не думаю, я знаю...
Он рано оставил спиритизм, считал занятие этим предметом вредным "и физически, и морально". Но постоянное чувство сверхъестественного, общение с ним никогда не покидало его. У него были нередко видения по ночам, при пробуждении, не то "просоночное состояние", не то галлюцинации, о которых, в особенности в тех случаях, когда эти явления были странны, он рассказывал со своим заразительным смехом. Рассказывал, что почувствовал ночью, как кто-то толкнул его: открыв глаза, увидел стоящую в ногах странную бледную женщину, пристально смотревшую на него. "Что тебе? Кто ты?" -- молил он ее и изображал нам, как она отвечала, не разжимая губ: "Люби меня, меня никто не понимает..."
Все это было так странно, что смешило нас.