Он так и написал мне на книжке стихов, которую подарил: "Родившейся у меня на коленях".
Соловьева отпевали в университетской церкви, и там я в последний раз увидела его. Бледное лицо его с непривычно, совсем коротко остриженными волосами, еще бледнее и чище и строже, чем при жизни, напоминало прекрасную византийскую икону. Было лето, народу собралось гораздо меньше, чем было бы в другое время, не было, кажется, речей -- они тяжело нарушили бы строгий характер его простых похорон. Уже когда мы шли за гробом по Пречистенке к Девичьему монастырю, я очутилась рядом с женщиной, высокой, очень худой, изможденной, и узнала Е. И. Поливанову.
Я вдруг спросила ее:
-- Помните: "В былые годы любви невзгоды..."
Она улыбнулась и ответила быстро:
-- Нет, нет, не говорите мне... Я сейчас заплачу...
Были еще какие-то очень странные, по простой терминологии, "чудные" женщины, странно одетые, профессора, Трубецкие, Гольцев, студенты... Были нищие и знакомый нищий в дворянской фуражке, с бакенбардами и красным носом... Извозчики снимали на козлах шапки и крестились.
Похоронен Владимир Сергеевич Соловьев около отца. На деревянном кресте его долго висели: православная икона, перламутровый образ из Иерусалима и шитое шелками католическое изображение Ченстоховской Божьей Матери, которую он почитал особенно, с надписью по-латыни. На памятнике, который поставила Надя, сестра его Поликсена захотела непременно, чтобы была надпись: "Ей, гряди, Господи!"
Все Соловьевы ушли.
Первый после Владимира, Михаил, умер при обстоятельствах необычайных; его жена застрелилась в ту минуту, когда доктора подтвердили его смерть.