-- Идите скорее! -- кричит Коля. -- Покровское горит... Соловьевы все были нервны и всегда шумно проявляли эту
нервность. Пожаров же принято было особенно бояться, до безрассудства. Может быть, потому, что страшнее этого как-то ничего не случалось кругом. Анна Кузьминична, хоть характера твердого и решительного, однако не отставала ничуть в этом отношении от своих питомиц. Поднялся крик и визг невообразимые, дверь распахнулась, и все побежали, одеваясь на ходу. На этот раз негодование было общим.
II
Моя дружба с Соловьевым началась позднее. Мы жили в На-щокинском переулке, в доме Яковлева, богатого купца из подрядчиков, разбогатевшего от найденного в земле и утаенного клада.
Соловьевы жили в Денежном переулке, в доме Дворцовой конторы. Этот адрес, который повторялся моей няней при найме извозчика, казался мне загадочным набором слов, привлекавшим меня чем-то ярким, соединяющимся с воскресными вечерами. Сергей Михайлович, оставивший ректорство университета, имел казенную квартиру как заведующий Оружейного палатою и преподаватель наследника. Комнаты там были большие, все в одном этаже. Для Володи места не хватало, и его поместили внизу, в полуподвальном этаже. Он уже был совсем большой.
У Соловьевых была елка, на которую меня пригласили и привезли нас, меньших.
Около елки на стуле стояла в коротком синем платье, в длинных панталонах маленькая девочка с огромными темными удивленными глазами. На одном глазу была отметинка: веко было странно подхвачено, как бы вырезано треугольником, -- повивальная бабушка при рождении неудачно перевязала волоском родинку. Девочка держала в протянутой руке липкие конфеты, таявшие от светлой, пахнувшей подожженной хвоей жары, и глядела серьезно и живо. Это была самая меньшая из Соловьевых, впоследствии мой близкий друг -- Поликсена Соловьева. Ее звали всегда Сена, Володя даже обыкновенно Сенка, -- и это странное, ни на что не похожее, не то женское, не то мужское имя странно шло к ее сложной, особенной, по-женски нежной и по-мужски немелочной душе.
Уже через несколько лет ее привезли к нам, в нашу типичную старомосковскую яковлевскую квартиру, где было много комнат, казавшихся нам очень большими, -- и неизбежная зала с роялью, и гостиная с симметричными зеркалами, и "девичья", и лестница наверх в кабинет отца и к старшим братьям. В нашей светлой детской, окнами на двор и с одним окном в чужой сад, Сена, тоже в длинных панталонах, с басистым голосом, сейчас же завладела всеми моими игрушками.
-- Переселяться! -- командовала она басом и куда-то тащила всех -- и куклу, прозванную Подстегой Сидоровной, и моего любимого Антошку в тарлатановых12 панталонах на несгибавшихся ногах, и крошечную мебель. Меньшой мой брат, наиболее близкий нам по возрасту, тоже Володя, обладавший большим врожденным комическим талантом, глубокий и грустный, как большинство комиков, и потому любивший смешное, -- не мог глядеть на нее без смеха. И она хохотала громко, заразительным, смешным басом.
С этого и началась наша дружба. Сестру ее Машу, годами двумя постарше меня, милую Машу, с вьющимися белокурыми волосами, с бледно-смуглым лицом и выражением, чем-то напоминавшим хорошенького зайчика, я полюбила тотчас. Да и нельзя было не любить ее добрую, благородную, всю пламенную душу. Обе эти девочки были по возрасту как бы самой судьбою предназначены мне в друзья.