Екатерина Лопатина
( На смерть князя Львова ).
I
На меня как будто смотрят его глаза, узкие, пристальные и пронзительные. Смотрят и слушают и думают.
И знакомый, пронизывающий взгляд этот говорит так много. Кажется, что целая жизнь, целая эпоха и целая историческая часть нашей родины проходит перед глазами.
Я помню его почти мальчиком, воспитанником гимназии Поливанова, где учились мои братья. Меньшего из них он был товарищ, одноклассник и друг.
Он пришел к нам в первый раз вечером, весной, в наш старый особняк около Пречистенского бульвара, -- "Екатерининский Особнячок", как значился он в иллюстрированных художественных изданиях, -- в "Столице и Усадьбе", в "Старой Москве" и других, куда он попадал за свою необыкновенную типичность, за белые колонны с нишами и медальоны на фронтоне. При особняке была стеклянная террасса -- "фонарь", открытый балкончик с каменными, проросшими травой ступенями, и маленький сад -- весь в сирени, жасмине и яблочном цвете, с кустами смородины и крыжовника; в саду была старая постепенно разрушавшаяся деревянная беседка, с трясущимся полом и пестрыми стеклами. В ней был горячий воздух и запах чердака. Братья для разнообразия иногда по ночам "готовились" там к экзаменам. В больших комнатах дома и в мезонине, в кyхне, стоявшей в глубине затянутого травою, немощенного двора, по которому я ездила верхом, -- нас жило много. Родители мои и братья, и "люди", как называли тогда слуг, и много приходило гостей. Гости были серьезные, в облаках дыма очень долго и иногда громко говорили в кабинете, где стены были под мрамор, грязные от невозможности реставрировать их при неимении свободных денег, и изумительные по истинной художественности камин итальянского мрамора с медными украшениями и двери с шкапом под фальшивую дверь красного дерева. Профессора, судебные деятели, актеры, писатели и просто "дворяне". И. С. Аксаков, А. И. Кошелев, С. А. Усов, В. О. Ключевский, Н. П. Гиляров-Платонов, В. С. Соловьев, генерал Черняев, Л. И. Поливанов, С. А. Юрьев, говоривший больше всех и больше всех интересовавший нас, молодежь, -- и много других, и много случайных, заезжих. Понаслышке мы знали, что был у нас когда-то Достоевский и "интересно рассказывал о Сибири", как говорила моя мать, всегда интересовавшаяся людьми, много видевшими. Редко и неожиданно появлялся легкой молодой походкой, наводя на меня всегда некоторый страх одинаково своей значительностью, необыкновенностью и нелепостью, своими резкими, безлошадными чертами лица и выдуманной простотой одежды -- Лев Николаевич Толстой.
Было еще больше молодежи.
Георгий Львов, как мы всегда называли его, пришел к нам, когда дом был полон. Много было болтовни, смеха; играли на гитаре в любимой нашей, странной комнате, где потолки были раскрашены, и сделан был непонятный купол, с венками роз, лирами и странными знаками и треугольниками, дававшими повод предполагать о существовании здесь в старину масонских лож. Комната называлась у нас "розовой" а по настоящему -- чайной или боскетной. В зале, без которой дома тогда не обходились, талантливый музыкант Прокунин -- "фортепьянщик", -- как звали его извозчики и нищие в нашем переулке, играл целые симфонии -- импровизации из русских песен, собирателем которых был мой старший брат; над старым роялем, называвшимся неизменно фортепьянами, висела старинная гравюра Бетховена с грозным, вдохновенным лицом; на стенах горели керосиновые лампы. Много было споров -- обо всем: об игре гастролера трагика, приехавшего на Пасху, о передвижной выставке, непременно о Толстом, о жизни, смерти и вечности... и, наконец, о политике.
Худой, высокий, в белой рубашке с кожаным поясом и черных брюках, белокурый и бледноватый.