В сильном горе так важны бывают такие вечера, простой разговор, серьезный и задушевный, с человеком близким, все чувствующим, но ничем не бередящим страшной раны. Точно ничего и не было. Оба знают, что пережил другой, и оба молчат об этом.
Львов вспоминал о мрачных днях японских поражений, об отступлениях и боях. Ярко и подробно передавал ощущение близкого разрыва на Лаоянском вокзале гранаты, которою оторвало ногу сестре милосердия, и о странном явлении -- притягательной силе вертевшегося снаряда: его так тянуло в его сферу, что он схватился за столб и вертелся вокруг него, пока не раздался взрыв страшной силы.
-- Какой ужас, -- сказала я: -- я бы не вынесла...
-- И вовсе не страшно, -- возразил он неожиданно.
-- Да как не страшно?
-- Серьезно. Ни капельки.
-- Да только не мне. Я боюсь даже грозы.
-- Да гроза по мне гораздо страшнее. Это совсем другое.
Вечер кончился в длинном разговоре философском. Брат последнее время не мог говорить ни о чем другом.
Когда Львов уходил, я, провожая его, сказала ему; -- Спасибо, что вы пришли. Брата развлекло это.