Рассказывали мне после, что жена боялась своего счастья и говорила: "Мы не имеем права быть так счастливы, это не для нас, -- слишком эгоистично" С неожиданной смертью жены и утратой надежды иметь сына как бы совершенно окончилась его личная жизнь. Мы никогда не говорили с ним об его горе, и как-то не говорил никто. И много спустя, даже здесь за границей, -- ни фотографий, ни каких-либо воспоминаний. Точно ничего никогда не было, точно, правда, людское счастье было не для него. И работа, которая всегда захватывала его, поглотила его совершенно, стала всею его жизнью. Гораздо позднее я узнала, что в своей глубокой, от всех скрытой тоске он был в Оптиной Пустыне, и хотел там остаться, но "старец", с которым он говорил, велел ему идти пока в мир...
Меня бы это в то время удивило. Не даром брат звал его японцем: нам казалось, что область религии и художественности была ему далека, он весь был реален и деловит. "Деляга", как одобрительно говорил он иной раз о каком-нибудь энергичном общественном деятеле.
Справившись кое-как с первым натиском горя, он уехал на японскую войну и с тех пор все ездил, устраивал, работал, -- пропадал для нас. Мы все чувствовали то, что он переживал, и следили за ним. Мы и не знали, какая еще трагедия ждет его.
На Россию налетел первый вихрь, 1905 год.
Забастовка, манифест, вооруженное восстание в Москве, Дума; наконец и Выборгское воззвание.
Поступок его по поводу Выборгского воззвания известен. Мы не могли во всей яркости не узнать в нем Львова. Был сам там и открыто не подписал. Сколько нападков он должен был вынести. Впрочем, он этого никогда не боялся.
Со Львовым было легко говорить об этом. Мы чувствовали и думали почти одинаково, хотя он действовал, а мы стояли в стороне. Ни к какой партии он никогда не принадлежал активно.
Несколько лет спустя брат мой пережил горе, которое должно было еще больше сблизить его со Львовым: он внезапно потерял горячо любимую жену.
Мы жили с ним и другим братом в нашем особняке, уже после смерти родителей.
Как всегда неожиданно, в нашу гостиную, переделанную из спальни матери, с балконом в сад, вошел к нам Георгий Евгеньевич.