-- Какой же он министр-президент Российского Государства, когда у него свеча на столе всегда в бутылке стояла! -- вспоминая вероятно их тульское житье, с тревогой и грустью сказал он.
V
Я увидела его в его новой и страшной для меня роли за несколько дней до того, как он ушел от власти, -- 29 июня 1917 года.
В тот промежуток времени, пока мы не видались, произошло так много, как не бывало не только в течение всей нашей жизни, но и в целые века жизни нашего народа. Все кругом разрушалось быстро и неумолимо, со страшной быстротой нарастали злодеяния, непрерывно ныло сердце, и не было совсем никакой надежды.
И странно было знать, что там где-то, без власти и силы, стоит человек родной и близкий, любивший родину и живший для нее.
Я ничего не понимала.
На огромном министерском подъезде я переговаривалась со старым министерским швейцаром, печальным и серьезным. Молодой человек в военном платье, "адъютант" Председателя Совета Министров, пошел доложить.
Я осталась в пустой белой приемной.
Как теперь, когда его нет, я вижу его глаза и как бы в их отражении картины прошлого, так вспыхивали тогда в моем воображении ушедшие сцены нашей жизни и последние впечатления. Мне почти страшно было увидеть его.
В сущности, в то время я совсем была удалена от жизни, от политики особенно. Я стояла во главе учреждения полурелигиозного характера и не чувствовала себя "в миру". Может быть, именно потому в нашей жизни, в близости постоянной к страданиям и смерти, к юным человеческим душам и к церкви, я видела проще и яснее то, что было более сокрыто от тех, кто кипел в самом потоке. Предчувствие неминуемой гибели того, что мы любили в России -- всей ее культуры и нравственной силы -- не оставляло меня, как это ни странно, с первой минуты известия о революции.