III
Тот же наш слуга, рябой рассыльный Иван, упорно видевший в расхаживавших по лестницам и пустым комнатам крысах проделки "ненашего", -- сопровождая меня на поездках верхом, рассказывал мне об их житье-бытье в Туле.
-- Только очень князь кушают плохо... Вовсе бедно.
-- Чем же?
-- Единственно щи и кашу. Кроме ничего.
-- А почему?
-- Не хотят.
Время казалось нам тяжелым. Когда теперь вспоминаешь эти годы, материального расцвета России, и ее внешнего могущества, -- спрашиваешь себя, чем это отражалось на нас, живших в счастливых условиях? Невольно отвечаешь себе -- самое тягостное было -- наплыв везде пошлых, невежественных и ограниченных людей, часто низких, почувствовавших почву под ногами. Для нас, далеких от политики, это было самое тяжелое. Оскорбляла не система, а беспринципность управления.
На наших еженедельных сборищах в кабинете отца предметом разговора оставались -- мужики, их быт, винная монополия, земские начальники, суды. Вместо статей Каткова, которые громил когда-то Юрьев, за ужином всегда в один и тот же час, возмущались "Гражданином" Мещерского, посвящавшего целые передовицы восхвалению розог. В это именно время цитировали два стихотворения Владимира Соловьева:
Израиля ведя стезей чудесной,