Вдруг страшный удар грома раздался над самым домом: стекла зазвенели, осколки полетели на пол, ветер ворвался в комнату, и свечи потухли.
-- Господи, помилуй! С нами крестная сила! -- раздались тревожные восклицания, и все вскочили с мест.
В эту минуту зазвенел большой колокол, висевший у ворот асиенды, и какой-то дикий, сдавленный голос крикнул: "Помогите!.. Помогите!.."
-- Клянусь Богом, кого-то режут! -- воскликнул дон Рамон и выбежал из столовой.
Два выстрела раздались почти одновременно; послышался какой-то вопль, и наступила глубокая, зловещая тишина.
Ослепительная молния прорезала темноту, и дон Рамон вошел в комнату. Он нес какого-то бесчувственного человека. Его положили на скамью и начали приводить в сознание.
Несмотря на то, что ни в нем, ни в одежде его не было ничего необыкновенного, Рафаэль, взглянув на него, побледнел, как смерть.
-- Боже! -- прошептал он. -- Это судья!
Это, действительно, был уже знакомый нам судья, который так торжественно выехал всего несколько часов тому назад из Эрмосильо.
Теперь у него был далеко не блестящий вид: длинные, мокрые волосы его падали на грудь, изорванная и испачканная в крови одежда была в беспорядке. В правой руке он сжимал разряженный пистолет. Узнав судью, дон Рамон взглянул на сына, который не смог вынести его взгляда и опустил глаза.