Дон Рамон скрестил руки на груди и задумался.
Никто не осмелился замолвить слово за Рафаэля. Все головы были опущены, все сердца замерли от ужаса. Рабочие и слуги очень любили старшего сына своего господина. Они восхищались его безумной смелостью, искусством, с которым он ездил верхом и владел всевозможным оружием, но больше всего ценили в нем доброту и прямодушие -- основные свойства его характера. Живя в стране, где человеческая жизнь ценилась весьма дешево, они в душе вполне оправдывали несчастного юношу. У него слишком горячая кровь, и он совершил преступление под влиянием минутной вспышки гнева.
Хесусита встала со своего места. Никогда не осмеливалась она возражать мужу, привыкла всегда и во всем беспрекословно подчиняться ему, и одна мысль о сопротивлении его воле приводила ее в ужас. Но на этот раз она не могла молчать. Она страстно любила своих детей, а больше всех -- Рафаэля, своего пылкого мальчика, которого ей так часто приходилось успокаивать и утешать.
-- Не забывайте, сеньор, -- сказала она, едва удерживаясь от слез, -- что Рафаэль ваш первенец, и вы как отец должны быть снисходительнее к нему, чем посторонние. А я... я! -- воскликнула она, зарыдав и падая на колени. -- Я -- его мать! О, умоляю вас, пощадите его! Пощадите моего сына!
Дон Рамон поднял свою рыдавшую жену и посадил ее в кресло.
-- Я должен исполнить свой долг, -- холодно сказал он, -- и буду еще строже к нему именно потому, что он мой сын.
-- Что вы хотите сделать? -- с ужасом спросила Хесусита.
-- Это не касается вас, сеньора, -- отвечал дон Рамон. -- Обязанность оберегать честь моего дома принадлежит только мне. Вам достаточно знать, что сын ваш уже никогда больше не совершит преступления.
-- Неужели же вы сами будете его палачом? -- вскричала Хесусита.
-- Не палачом, а судьей, -- отвечал дон Рамон. -- Вели оседлать двух лошадей, Эусебио.