-- Да, -- отвечал граф, улыбаясь и указывая на кучу трупов, -- ужасные трусы и главным образом потому, что не хотели позволить себя убить!
-- Я приказала краснокожим взять вас живыми! -- крикнула графиня в припадке наивысшего раздражения. -- Несчастные, это-то именно вас и спасло!
-- Подосланные вами убийцы, должно быть, не поняли вашего приказания, если судить по тому, каких результатов дало их усердие. Ну да, пусть так, сударь, мне и самому хотелось бы поверить этому и избавить вас от наказания, которого заслуживает ваша измена.
Обе женщины задрожали.
Только теперь в первый раз они поняли всю гнусность своего поступка; до сих пор они даже представить себе не могли всей глубины пропасти, в которую они бросились очертя голову.
Их понес вихрь их собственной ненависти.
Они ни о чем не думали, ничего не видели, кроме овладевшей ими страсти!
-- Господа, -- сказал граф, -- мы не хотим знать ни ваших имен, ни вашего звания. Наше нежелание знать это послужит вам спасением... предположив, что мы не знаем, кто вы такие, мы можем считать себя вправе избавить вас от заслуженного наказания... Вы свободны и можете удалиться куда хотите; никто не помешает этому. Этот тяжелый урок, несомненно, принесет свою пользу. Вы посоветуетесь со своей совестью и поймете, наконец, что слепая ненависть не может привести к добру и, кроме того, вы и сами увидите, что ничем нельзя оправдать французского дворянина за его измену королю и отечеству.
-- Вспоминайте о нас, -- добавил барон, -- не иначе, как о людях, у которых честь говорила достаточно громко для того, чтобы побудить и все забыть.
Маркиза как бы невольно двинулась к нему; он повернулся к ней спиной и отошел от нее.