Затем положение их становилось еще более тягостным вследствие того, что они должны были принимать все эти обиды, не имея возможности отплатить тем же, и, дрожа от бешенства, склониться перед железной волей неумолимых победителей. Оба офицера во сто крат меньше оскорбили бы их, если бы хоть одним словом упомянули, что дамы поступили таким образом из мести.
А они не только не хотели требовать от них объяснений, но даже делали вид, будто совсем не знают женщин, которые под влиянием страсти и любви, под влиянием ревнивой ненависти отказались от своего пола, от своей прошлой жизни.
Этого пленницы не могли простить своим бывшим возлюбленным; особенно же неистовствовала графиня де Малеваль, которая больше уже не владела собой.
Маркиза де Буа-Траси предоставила своей приятельнице говорить за них обеих, а сама довольствовалась тем, что смотрела молча на барона де Гриньи.
Между тем, барон, подражая своему товарищу, казалось, не замечал устремленного на него пристального взгляда и, не желая мстить ненавистью за ненависть, еще не дал себе ни разу труда повернуть голову в ее сторону.
Это презрение, спокойное и вполне сознательное, больно отозвалось в сердце маркизы; слезы текли у нее по щекам, но ни одно слово не срывалось с ее губ. Она ждала минуты, когда ей придется прийти на помощь бывшей возлюбленной графа де Виллье, хотя она и сама жестоко страдала. Женщины так уж созданы: презрение их раздражает, оскорбляет, доводит до отчаяния в десять раз больше, чем ненависть.
Все бешенство, все дурные страсти, пожиравшие душу графини де Малеваль, излились в одном пронзительном крике:
-- А! Вы не дворяне!
-- Мы солдаты, -- холодно проговорил граф.
-- Вы не дворяне и не солдаты. Вы подлые трусы!