И Хесусита, уже несколько минут прислушивающаяся к разговору двух собеседников, положила свою нежную белую руку на плечо сына, взглянув на него с великой любовью, присущей только матерям.
-- О, я неблагодарный! -- воскликнул молодой человек с горечью. -- В своем бесконечном эгоизме я на минуту забыл о вас, которая покинула все ради меня.
-- Рафаэль, ты -- мой первенец. То, что я сделала девять лет тому назад, я сделала бы и теперь. Но пусть сказанное мной послужит тебе утешением. Я горжусь тобой, сын мой, и, хотя ты причинил мне много горя в прошлом, сейчас ты принес столько же радости. Разве все индейские племена, населяющие бескрайние прерии, не питают к тебе уважения, граничащего с благоговением? Разве имя, которое дали тебе эти первобытные люди, не служит синонимом чести? Разве ты, наконец, не Чистое Сердце -- человек, слово которого имеет силу закона, человек, которого уважают и любят друг и недруг. Чего же большего ты хочешь?
Молодой человек покачал головой.
-- Увы, мать моя, -- сказал он глухо, -- разве я смогу забыть когда-нибудь, что был игроком, убийцей, поджигателем!
Транкиль вздрогнул.
-- О! Это невозможно! -- пробормотал он.
Молодой человек услышав это, обернулся в его сторону.
-- Да, мой друг, -- сказал он, -- я был игроком, убийцей и поджигателем! Ну что? -- добавил он с печальной и едкой усмешкой. -- Вы и теперь все так же считаете себя недостойным моей дружбы? Вы все еще думаете, что вы мне не ровня?
Молодой человек вопросительно взглянул на канадца. Тот встал, подошел к Хесусите, и, поклонившись ей почтительно, с оттенком восхищения, проговорил: