Генерал помолчал с минуту, потом морщины на его лбу разгладились, лицо приняло спокойное выражение и, улыбаясь, он обратился к офицеру:
-- Я был неправ, простите меня, кабальеро, я не мог совладать с первым порывом. Нельзя по одному капризу лишиться всех плодов большого труда, не испытав определенного огорчения. Поезжайте, доложите его превосходительству, что, не зная его воли, я дал сражение, но, послушный его приказаниям, я остановился по первому слову, переданному вами. Идите.
Офицер поклонился, едва не касаясь при этом гривы лошади и, вонзая шпоры в бока благородного животного, помчался во весь опор, сопровождаемый своим эскортом.
Генерал, за минуту перед тем гордый и веселый, опустил в изнеможении голову на грудь.
-- О, -- прошептал он, в отчаянии бросая взгляд на свое войско, -- такое прекрасное сражение! И мы так блестяще вели его!
Он подавил вздох.
Между тем офицеры теснились вокруг генерала, требуя разрешения на преследование побежденных.
Генерал поднял голову.
-- Дайте сигнал к отступлению, -- сказал он.
Адъютанты с удивлением переглянулись. Им казалось, что они плохо расслышали слова генерала.