-- А видишь ли, я знал, что индейцам не убить меня -- ранил-то меня дон Эстебан... но я разрубил череп этому разбойнику! Негодяй, я должен был бы оставить его издыхать в яме, как волка в западне!..
Голос его постепенно слабел, взгляд стал стеклянным, жизнь быстро угасала в нем,
-- Прости ему; теперь он уже мертв и не может более вредить.
-- Слава Богу! Наконец-то я раздавил эту ехидну!.. Прощай, Верный Прицел, мой старый товарищ! Мы не будем больше вместе охотиться за бизонами и оленями... не услышат больше апачи нашего общего призывного клика... Где же Летучий Орел?
-- Он преследует краснокожих.
-- Ах! Он славный малый... Я узнал его еще очень молодым человеком, это было в тысяча восемьсот сорок пятом году... помню, что я тогда возвращался из...
Вольная Пуля остановился. Верный Прицел, склонившись еще ближе, чтобы расслышать его совершенно ослабевший голос, посмотрел на него -- он был уже мертв.
Достойный охотник отдал Богу свою душу без всяких предсмертных мучений. Его друг набожно закрыл ему глаза, опустился подле него на колени и принялся горячо молиться за своего старого товарища.
Между тем дон Мариано пребывал все в том же бесчувственном состоянии. Молодые люди держали его за руки и с беспокойством прислушивались к его пульсу. Слуги дона Мариано, стоя в стороне, тихонько плакали.
Вдруг дон Мариано глубоко вздохнул, кровь бросилась ему в лицо, глаза раскрылись и бессознательно оглядели присутствующих... Казалось, старик старался что-то вспомнить. Быстро сев на своем ложе и видя склоненные над ним лица своей дочери и дона Мигеля, он улыбнулся с необыкновенной добротой и, прижав к сердцу их руки, громко проговорил: