-- Да, никогда!
-- Повторите мне это, дон Луис! -- воскликнула донья Эрмоса, крепко сжимая в своих руках руку молодого человека.
--До этой минуты я никогда еще не жил сердцем, а теперь...
-- А теперь? -- сказала донья Эрмоса тоном тревожного ожидания.
-- Теперь я живу только им, я люблю, тебя, Эрмоса! -- И дон Луис, бледный и трепещущий от счастья и страсти, поднес к губам хорошенькую ручку женщины, которой он только что признался в первой своей любви и первых робких надеждах. Белая роза выпала из рук доньи Эрмосы и упала прямо к ногам молодого человека.
При последних словах его лицо доньи Эрмосы вспыхнуло радостью и счастьем, но неожиданно этот луч счастья погас -- его затмила внезапно заговорившая стыдливость; прелестная головка молодой женщины склонилась низко-низко, и яркий румянец мгновенно залил ее лицо. С минуту длилось молчание, более красноречивое, чем все слова.
-- Простите, простите меня, Эрмоса! -- вымолвил дон Луис. -- Я безумец! Я забыл все, но я так счастлив, так горд своей любовью, что готов признаться в ней перед лицом самого Бога и перед всем светом. Да, я люблю и ни на что не надеюсь, видит Бог! Пусть это будет моим оправданием, если я чем-нибудь оскорбил вас.
Донья Эрмоса молча подняла на молодого человека глаза, полные слез, и в этом взгляде он прочел все.
-- Благодарю, благодарю, Эрмоса! -- воскликнул дон Луис. -- Но именем всего святого прошу вас -- одно слово, одно лишь слово, которое я мог бы сохранить на всю жизнь в своем сердце.
-- Какое слово, сеньор? -- спросила она, краснея.