Узнав друг друга, они все вместе продолжали путь к реке. Вскоре они подошли к дому, где читатель уже был однажды свидетелем встречи дона Мигеля и его друга, профессора чистописания, со священником Гаэте.
Вместо того чтобы постучать в дверь, один из незнакомцев приложил губы к замочной скважине и прошептал два слова: двадцать четыре.
Дверь тотчас же без шума отворилась и затем затворилась, пропустив пришедших. Несколько минут спустя, стали приходить еще другие, все по двое, по трое, иногда по четыре человека сразу, все пропускались немедленно после того, как произносили пароль: двадцать четыре.
Войдем и мы в тот дом, который, как, вероятно, помнит читатель, был собственностью доньи Марселины.
Гостиная этой почтенной дамы была превращена в нечто такое, что напоминало военный лагерь: ее кровать и скромные кроватки девиц, ее племянниц, были принесены сюда и стояли вдоль стен, все стулья, имевшиеся в доме, и два больших сундука были расставлены полукругом перед столом, на котором стояли две свечи, к столу было придвинуто большое кресло, вероятно, предназначавшееся для председателя этого таинственного собрания.
Несколько человек, разместившись довольно удобно на кроватях, сундуках и стульях, молча ожидали чего-то.
Если кто-либо случайно обменивался несколькими словами, то только шепотом, время от времени кто-нибудь из присутствующих подходил к окну и окидывал внимательным, пытливым взглядом пустынную, темную улицу.
На башенных часах пробило девять с половиной, и их бой донесся до членов собрания на отдаленной улице Кочабамба.
-- Сеньоры, теперь половина десятого, ни один человек, зная, что его ждут по серьезному делу, не может опоздать на целый час, -- сказал дон Мигель, -- те, кто не явились сюда до сих пор, конечно, не придут, а потому мы, не теряя времени, откроем заседание.
Ставни во всех окнах немедленно закрыли и свет в зал проникал лишь из открытых дверей смежной комнаты.