-- Она у меня грязная, не совсем чистая! -- сконфуженно пробормотал командир, не решаясь дать Росасу свою окровавленную руку.
-- Подойдите поближе, друг мой, и не смущайтесь, ведь это кровь унитариев. -- И как бы испытывая особое наслаждение от прикосновения к этой руке, Росас удержал ее довольно долго в своей, дружески пожимая.
-- Ну, идите с Богом, Китиньо. Тот откланялся и вышел.
Росас проводил его глазами, в которых светилось какое-то странное, непонятное выражение. Он, так сказать, любовался и как бы измерял силу этого человека, который действовал исключительно под влиянием его воли. Все эти грязные подонки общества, выведенные из грязи и трущоб на свет божий этим тираном, чтобы сделать из них орудия своей власти, все они были давно приучены им к безусловному повиновению.
И в страшный час, когда несчастный Буэнос-Айрес переживал агонию своей свободы, прав и законов, Росас, мессия этой подлой черни и яркий представитель самого возмутительного абсолютизма, действительно, был желанным вождем темной черни, фанатичной и невежественной, которую он грозно гнул под свое железное иго, и Китиньо, это чудовище, едва ли имевшее в себе что-либо человеческое, был одним их тех, кто с окровавленными руками воспевал своего вождя и повелителя.
-- Спокойной ночи, донья Мануэла! -- сказал Китиньо, повстречав ее, когда она возвращалась вместе с Корваланом в кабинет отца.
-- Спокойной ночи, -- ответила она, прячась за Корвалана и сторонясь как можно дальше от него, как будто она опасалась прикосновения этого чудовища, от которого еще пахло свежей человеческой кровью.
-- Корвалан, -- приказал Росас, -- пойдите и приведите сюда сейчас же Викторику.
-- Он только что прибыл и находится в бюро, лишь несколько минут тому назад он у меня осведомлялся, не соблаговолит ли ваше превосходительство принять его.
-- Пусть идет.