Друзья несли оружие того и другого.
Обвиняемые приблизились к совету с почтительным выражением лица и смиренным видом, который заслужил единодушное одобрение присутствующих.
Старейшина-долгожитель долго глядел на них с грустью и одновременно с любовью, потом с усилием поднялся и, поддерживаемый под руки двумя воинами, наконец заговорил слабым и прерывающимся голосом, исполненным печали:
-- Воины, дорогие мои дети!.. С того места, где вы стояли, вы слышали произнесенное против вас обвинение. Что вы скажете на это обвинение? Справедливы ли эти слова? Действительно ли вы питаете друг к другу жестокую и непримиримую вражду?.. Что вы скажете в свою защиту?.. Говорите.
Оба вождя молча опустили головы. Старейшина продолжал:
-- Мои дорогие дети, я был очень стар -- а мне теперь около ста зим, -- когда ваша мать, тоже дитя, родившаяся на моих глазах, произвела вас на свет... Я первый научил вас владеть оружием, которое позднее в наших сильных руках стало таким грозным. Я близок к моим последним дням... скоро мне предстоит заснуть вечным сном, чтобы пробудиться только в блаженных лугах... Доставьте же мне последнее утешение, которое сделает меня счастливейшим из людей и вознаградит за всю причиненную мне вами скорбь. Ну, дети, ищите в ваших сердцах доброе чувство! Вы молоды, отважны, только любовь должна воодушевлять вас. Ненависть -- порок зрелого возраста, она не к лицу молодой душе... Протяните друг другу честные руки, обнимитесь, как подобает братьям, и пусть все будет забыто между вами! Прошу вас, дети, нельзя отказывать старику, который так близок к могиле...
Наступила минута напряженного ожидания. Все ждали, что будет, затаив дыхание.
Оба обвиняемых с нежным чувством взглянули на старика, который смотрел на них со слезами на глазах, и повернулись друг к другу; губы их дрогнули, как будто они хотели заговорить, нервная дрожь пробежала по их телу, однако с губ не сорвалось ни одного звука, руки остались неподвижны.
-- Отвечайте, -- продолжал старец, -- да или нет, это необходимо, я хочу, я приказываю вам!
-- Нет! -- вскричали оба глухим, но твердым голосом. Старейшина поднял голову.