-- Доном Хесусом Ордоньесом, этим гнусным человеком, который подло бросил свою дочь и меня!

-- Им самым, дитя мое... Ты понимаешь, что если этот человек осмеливается мне писать и вызывается лично явиться ко мне для предъявления доказательств того, что утверждает, он должен быть полностью уверен в своей безопасности, а следовательно, и в том, что намерен доказать.

-- И вы поверите тому, что скажет вам подобный человек?

-- Поверю, если он представит доказательства. Не беспокойся, -- прибавил он со странной улыбкой, -- если этот подлец намерен играть мной, не так легко будет ему ускользнуть из моих рук, как он воображает.

-- А я так буду откровенна, отец! -- вскричала донья Линда с оживлением. -- Выбирая из двух человек, таких как дон Хесус Ордоньес и дон Фернандо де Кастель-Морено, я не колебалась бы ни минуты: первый -- трус, мошенник, словом, презренная тварь; другой -- человек благородный, все поведение которого служит тому доказательством. Несколько дней тому назад он раненый прискакал на асиенду дель-Райо, чтобы спасти меня и в безопасности доставить к вам; он же предупредил вас о высадке флибустьеров -- все он! Не стану упоминать, какое имя он носит! Его положение в свете, родство с вице-королем Новой Испании -- все это явные доказательства в его пользу! К чему говорить лишнее? Скажу только одно: сравните этих двоих между собой и с первого же взгляда вы увидите, который изменник.

-- Очень уж ты опрометчиво заступаешься за дона Фернандо, душа моя, -- слегка насмешливо и вместе с тем нежно заметил дочери дон Рамон, -- уж не влюбилась ли ты в него, чего доброго? Обычно так защищают только того, кого любишь.

-- Что ж, папа, это правда! -- вскричала во внезапном порыве девушка и, мгновенно встав с кресла, очутилась перед губернатором, который остановился, оторопев от неожиданности. -- Да, я люблю его! Люблю всей душой, люблю за красоту, за величие, за благородство, люблю за то, что он спас мне, быть может, жизнь, но честь наверняка, люблю я его, наконец, потому, что люблю!

-- Успокойся, дитя, ради самого неба! -- вскричал дон Рамон. -- Еще ничто не доказывает, что этот донос справедлив.

-- Да мне-то что в этом доносе! -- продолжала девушка, пожав плечами с гордым презрением. -- Разве мы, женщины, отдав свое сердце, занимаемся подобными вещами? Пусть дон Фернандо будет изменник, как его обвиняют в этом; пусть он будет одним из главарей разбойников, от этого я не полюблю его меньше, больше -- да, потому что в поступке его есть величие: во имя успеха замыслов тех людей, на сторону которых он встал, не колеблясь, один, беззащитный, он отдается в руки врагов и открыто идет с ними в бой! Кто так поступает, папа, тот не изменник, не подлец! Какое бы дело ни защищал он -- это герой! И наконец, если этот донос, которому вы придаете такое значение, и справедлив, то это значит, что дон Фернандо не испанец, а француз. Вам он ничем не обязан и не изменяет вам; он служит своим друзьям, вот и все!

-- Успокойся, дитя мое, -- ответил дон Рамон, нежно пожимая ей руки. -- Твои слова очень огорчают меня; я глубоко уважаю дона Фернандо, поведение которого всегда казалось мне безупречным. Я не только не желаю возводить на него напраслины, но и, будь уверена, напротив, мое живейшее желание -- достоверно убедиться в его невиновности. Кроме того, что бы ни случилось, я не забываю и не забуду, в каком громадном долгу мы у него; будь он даже виновен, чего я пока что допускать не хочу, он найдет во мне защитника! В его же интересах следует довести это дело до конца и посрамить подлого доносчика. Ты только одного не учла, мое бедное дитя, -- а именно, что мы находимся в обстоятельствах исключительных: враги окружают нас извне, измена грозит нам внутри, на мне лежит страшная ответственность -- я отвечаю перед королем и отечеством за жизнь и благополучие жителей города, находящегося под моим началом. Я обязан исполнить свой долг и я не изменю ему!