-- Отец...
-- Не увеличивай же, милое дитя, своими женскими увлечениями и пристрастными доводами трудность моего положения; предоставь мне полную свободу действий. Мне потребуются все мое хладнокровие и вся ясность мыслей, чтобы не сделать промаха при событиях, угрожающих нам со всех сторон. Особенно об одном умоляю тебя, Линда, мое дорогое дитя, -- не противопоставляй моему долгу нежную любовь к тебе, ведь кто знает, не перетянет ли последняя и не сделаюсь ли я тогда преступником, забыв обо всем, кроме тебя. Не прибавляй ни слова! Настал час, когда должен прийти этот человек. Оставь меня с ним наедине.
Девушка сделала движение, как будто хотела возразить, но вдруг передумала. Бледная улыбка на мгновение мелькнула на ее губах.
-- Хорошо, отец, -- кротко согласилась она, подставляя ему лоб для поцелуя, -- я ухожу.
-- Ступай, дитя, и успокойся; положись без боязни на мою нежную любовь к тебе.
Он проводил дочь до двери, которую отворил перед ней, и донья Линда вышла, не сказав больше ни слова.
Дон Рамон вернулся к столу, взял анонимное письмо, в сотый раз перечитал его и спрятал в боковой карман камзола.
Пробило десять часов. Дверь гостиной отворилась, и слуга доложил:
-- Дон Хесус Ордоньес де Сильва-и-Кастро. Вошел асиендадо.
"Я угадал!" -- подумал про себя дон Рамон.