Наконец дверь рухнула, те, кто остался в живых, разбегались в разные стороны с одной только мыслью -- спастись от резни.
Вот в эту-то минуту капрал и вошел в залу. Страшное зрелище предстало его глазам: груды трупов и истекавших кровью раненых. Однако он не мог удержаться от крика ужаса, когда увидел дона Торрибио, привязывавшего к длинным косам бесчувственной донны Клариты самолично отрубленную голову дона Пабло. Поручик был слегка ранен девушкой в руку и в бедро, одежда его была в крови.
-- Вот! -- самодовольно воскликнул он. -- Раз она так любит его, сможет полюбоваться им вдоволь, когда опомнится. Теперь он принадлежит ей, теперь никто не похитит его у нее.
Потом он стал рассматривать девушку с таким жестоким сладострастием, которое невозможно передать словами.
-- Хотя, -- сказал он, пожимая плечами, -- подождем, пока она очухается. То-то она будет удивлена. Интересно бы посмотреть на нее при этом.
И покинув свои жертвы, он стал помогать солдатам довершать резню.
И тут он столкнулся лицом к лицу с Луко.
-- Э! -- воскликнул он. -- Что ты тут делаешь, пока мы режем злостных унитариев? Сабля твоя в ножнах, а на твоем платье нет ни капли крови. Как расценить такое поведение, товарищ? Уж не изменник ли ты, чего доброго?
Услышав подобное обвинение, капрал изобразил обиду и гнев, обнажил саблю и принялся ею грозно размахивать.
-- Это что значит, поручик? -- вскричал он. -- Почему вы оскорбляете меня? Меня, самого преданного партизана нашего генерала, называете злостным унитарием?