-- Молчите! -- сказал Лукас Мендес. -- Донья Санта не одна; ей говорят, она отвечает: ее опекун с ней.
-- Какая досада! Опять ждать! -- пробормотал дон Торрибио, топнув ногой.
-- Не жалуйтесь понапрасну: быть может, вы услышите такие вещи, которые вам знать необходимо.
-- Как же? Да здесь трудно даже различить голос.
-- Постойте!
Он взял молодого человека за руку и, отведя его на несколько шагов, надавил пружину. Перед ними открылось потайное окошечко, затерянное в стене среди затейливых рисунков. Тотчас же им стало видно и слышно все, что происходило в той комнате.
-- Слушайте и смотрите, но помните, что ни одним жестом, ни криком, вы не должны выдать своего присутствия! -- сказал ему на ухо Лукас Мендес.
-- Не беспокойтесь, -- ответил дон Торрибио так же тихо.
Он заглянул в окошечко. Перед ним был будуар небольших размеров, меблированный очень богато и с большим вкусом, в стиле помпадур. Донья Санта сидела на низком кресле перед шифоньеркой, на которой лежало вышивание. Она была в домашнем костюме из гладкого шелка, перехваченном золотым поясом. По ее бледности и покрасневшим глазам видно было, что она плакала; но на лице ее выражалась непреклонная воля и решительность; брови ее были сдвинуты под влиянием упорной думы; глаза вспыхивали, когда она поднимала их на своего собеседника, губы складывались в горькую усмешку. Она нервно мяла своими тонкими пальцами батистовый носовой платок, смоченный ее слезами.
Дон Мануэль де Линарес, опекун доньи Санты, быстро вышагивал по будуару, останавливаясь иногда перед молодой девушкой, чтобы сказать ей что-то резкое; видно было, что он сдерживал себя от сильного гнева, готового разразиться каждую минуту.