-- Вы с таким совершенством закричали как сова.
-- Что же делать, любезный друг, мы ведь ночные птицы, -- продолжал он могильным голосом, -- и поем как они. Любезный Карл Брюнер, решительно вы мне нравитесь все более и более; если вам придет когда-нибудь охота сделаться вольным стрелком, вспомните обо мне. Меня зовут Петрус Вебер.
-- Благодарю, сержант. Но для чего вы говорите это таким мрачным голосом?
-- Ах! Милый друг, у меня есть сердечные горести домашние печали.
-- У вас?
-- Боже мой, да!
-- Вы шутите?
-- Нет, это так. Жизнь, которую мы ведем, имеет ужасные требования; нам запрещено курить ночью и у нас совсем нет пива. Мы должны утолять жажду чистою водою из ручья, а в этом напитке совсем нет вкуса, -- прибавил Петрус, печально качая головой. -- Мною овладела страшная тоска. Ах, когда я увижу портерную "Город Париж"! Но оставим это. К чему думать о том, чего не существует более? Метастазий говорит -- вы не знаете по-итальянски и я переведу вам: "Не может быть большей горести, как вспоминать в нищете о счастливом времени".
-- Знаете ли, что вы говорите мне невеселые вещи? Часто вами овладевает такая печаль?
-- Я всегда такой, -- ответил Петрус погребальным голосом.