-- Так вы, стало быть, верите в возможность подобного события, когда предвидите его?
-- Нет; но, повторяю, я боюсь этого. С тех пор, как я живу на свете, я был жертвою стольких страшных переворотов, что не смею больше верить в счастье, постоянно от меня ускользавшее. Когда бы ни проглянул на меня солнечный луч, всегда вслед за ним я погружался еще в больший мрак. Каждый раз, когда я увлекался надеждами, громовой удар пробуждал меня из сновидений, которыми я убаюкивал себя. Страдание не сделало меня мизантропом, но скептиком.
-- Вы ошибаетесь, -- с чувством возразил Гартман, -- вы сами себя обманываете. И к тому же, стараетесь в эту минуту обмануть и меня.
-- Как вы можете полагать...
-- Я ничего не полагаю, господин Поблеско; вы для меня больной, которым я интересуюсь и положение которого озабочивает меня; я гляжу на вас, тщательно всматриваюсь в ваше состояние и соображаю.
-- Что же?
-- Да то, любезный Поблеско, что вы... простите мне выражение, на которое лета мои и дружба к вам, кажется, дают мне право...
-- О! От вас я все готов выслушать.
-- Что вы в некотором роде мнимый больной. Воображение ваше, пораженное вероятно незаслуженными несчастиями, добровольно создает себе химеры. У вас страдает воображение, вы нравственно больны...
-- Позвольте... -- начал было в смущении молодой человек.