-- Да ничего особенного. Жалуется, как всегда; беспрестанно твердит о тиранстве, о неволе. Я объяснил ему, однако, что вы поручили мне... то есть нет, чего я желаю от него.
-- А! Он слушал вас?
-- С ангельским терпением, ваше сиятельство, ни разу не прервал. Я сам удивился; он, обыкновенно такой пылкий, такой запальчивый, он позволял мне говорить сколько я хотел, не проронив ни слова.
-- А! А! Как это странно.
-- Да, ваше сиятельство, очень странно. А когда я кончил, он начал улыбаться и два или три раза пожал мне руку. Это удивило меня еще больше, потому что обыкновенно он не очень ласков ко мне. Представьте себе, ваше сиятельство, мы беспрестанно спорим.
-- Хорошо, избавьте меня от этих подробностей. Он ничего вам не говорил?
-- Извините, ваше сиятельство, он сказал мне такие слова, которые меня обрадовали.
-- А! А! Какие же?
-- А вот какие, ваше сиятельство: "Брат, министр действительно великий человек; я ошибся в нем. Твое непреодолимое красноречие убедило меня. Если ты имеешь на это власть, вели мне дать принадлежности для письма и напишу к министру письмо, которое ты сам отдашь ему".
-- О! О! Вот это для меня удивительнее всего. Где же это письмо?