-- Вольных стрелков! -- вскричал офицер в ужасе. -- О, тогда я погиб!
-- Быть может, -- насмешливо ответил Мишель, -- я не знаю еще; но бросим это, и ступайте за мною.
-- Во имя человеколюбия!
-- Человеколюбия? А вам оно разве известно, когда вы расстреливаете стариков и женщин наказываете публично? Идите.
Во время этого разговора уланы были обезоружены и отведены в лес, так точно, как и лошади их; дорога осталась свободна, и на ней никакого следа происшедшей борьбы.
Офицер последовал за Мишелем, который сдал его на руки своим волонтерам с предписанием караулить во все глаза, потом прибавил еще несколько слов шепотом и вернулся на дорогу, где Оборотень, другой крестьянин, ожидал его, стоя возле тележки и куря трубку.
-- Что нового? -- спросил он.
-- Немного, командир, однако мне послышалось что-то странное, и я послал Тома разведчиком; мы скоро узнаем, в чем дело.
-- Очень хорошо. Что нам теперь-то, оставаться здесь или продолжать идти вперед?
-- Я думаю, мы хорошо сделаем, если выждем, пока вернется Том, да и то надо принять в соображение, что трудно бы найти место благоприятнее этого поворота для нашего замысла.