Барон угрожал то лицу, то груди противника с удивительной быстротой; но шпага незнакомца в его сильной руке следовала за шпагою барона, как железо за магнитом, обвиваясь, так сказать, вокруг нее и неразлучная с нею.
Прошло около пяти минут; незнакомец не нанес еще ни одного удара, но отпарировал все.
Он был спокоен, холоден, насмешлив, как будто упражнялся в фехтовальной зале; барон, напротив, весь красный и с яростью в душе, такого упорного сопротивления не ожидал.
При одном переносе, более быстром, чем другие, незнакомец спарировал несколько поздно и почувствовал, что острие шпаги коснулось его груди.
-- Тронул! -- хриплым голосом вскричал барон со зверскою усмешкой.
-- Ба! Безделица, -- возразил со смехом противник, -- око за око, -- прибавил он, кольнув его в правую руку.
-- Ох! -- взревел барон с яростью.
-- Теперь начистоту, -- сказал незнакомец, все такой же невозмутимый.
Бой возобновился ожесточеннее прежнего; противники приступали к борьбе решительной.
Однако шпион Бидерман, единственный свидетель поединка -- никто не обращал внимания на трактирщика, который лежал под столом, по-видимому, полумертвый, -- шпион Бидерман, говорим мы, вовсе не был равнодушным зрителем волнующих видоизменений разыгрываемой перед ним драмы; напротив, он испытывал сильное беспокойство и не знал, на что решиться. Разумеется, все сочувствие его было на стороне барона и в душе он молил Бога, чтобы Штанбоу вышел победителем из опасного боя. Он задрожал от радости, когда незнакомец был ранен, но радость эта не замедлила превратиться в печаль, когда, в свою очередь, был ранен барон; само собою, достойный шпион с этой минуты об одном только и думал, как бы подать помощь тому, кого считал своим начальником.