-- Нет, друг любезный, -- спокойно возразил дядя Звон, -- просто скот без малейшего нравственного чувства, которого ослепляет тщеславие и корысть.
-- Но кто же это? Должен же он носить какое-нибудь имя у нас?
-- Имя его теперь Жозеф Фишер.
-- Жозеф Фишер! -- вскричали вольные стрелки в изумлении, которое походило на ужас. -- О, это невозможно!
-- Разве я не говорил заранее, что вы не поверите мне? -- сказал с усмешкой дядя Звон.
-- Жозеф Фишер, шурин Людвига, командира альтенгеймских вольных стрелков! -- воскликнул Оборотень в глубоком унынии.
-- Он сам, друг любезный, вот до чего довели его жажда золота, тщеславие и пьянство! Он, не колеблясь, продает не только друзей и братьев, но еще и сестру с дочерью неумолимому врагу, -- продолжал кабатчик отрывистым и суровым голосом, устремив на контрабандиста взгляд выражения странного.
-- Я верю вам, я должен верить, -- ответил Оборотень, силясь говорить твердо, тогда, как у него захватывало дух от душевного волнения. -- Спасибо вам, что вы предупредили нас об этом позорном заговоре. И это бельгиец изменяет нам, один из сынов сочувственной нам великодушной нации! И без всякого повода с нашей стороны он входит с нашими неумолимыми врагами в заговор, которого можно только гнушаться! О, это ужасно!
Наступило довольно продолжительное молчание. Эти честные люди были возмущены такой подлой изменой.
Скоро, однако, Оборотень провел рукою по лбу, как будто хотел прогнать докучливую мысль; лицо его, на котором отражалось жестокое душевное потрясение, повеселело почти мгновенно, и, наклонившись над столом, чтоб наполнить свой стакан, он сказал голосом спокойным, почти веселым: