По знаку Оборотня, кабатчик вышел и через несколько минут вернулся. Он держал в руках шаспо, пару шестиствольных револьверов и портупею, к которой прицеплены были штык в чехле и туго набитый патронташ.
Гартман ухватился за это оружие с такою поспешностью, что, несмотря на опасность их положения, контрабандист невольно улыбнулся, слегка отвернувшись.
Однако старик Гартман подметил и движение, и улыбку.
-- Друг Остер, -- сказал он с невыразимой грустью, -- не думайте, чтобы я жаждал крови моих врагов, никогда я не знал чувства мести. Эти ружье и револьверы для меня не оружие, но охрана. Теперь я ничего не боюсь, я огражден от возможности попасть живым в руки ожесточенных врагов. Итак, спасибо вам, что дали мне средства уйти от их ярости.
Слова эти он произнес с такой твердостью, простотой и величием, что произвел сильное впечатление на тех, к кому они были обращены; почтительно и молча склонили оба перед ним голову, понимая, что он без колебания и без страха исполнит то, что говорил.
-- Чего же мы ждем? -- продолжал Гартман. -- Кажется, нам тут делать больше нечего.
И он улыбнулся своей сердечной улыбкой.
Они вышли из потайной каморки и вернулись в приемную.
Три вольных стрелка уже стояли наготове, опираясь на ружья.
-- Ну, дядя Звон, -- сказал Оборотень, потирая руки, -- теперь мы опять молодцы молодцами, выведите-ка нас отсюда незаметно, да следы за нами уничтожьте, чтобы никто ничего не заподозрил.