Гаэте не слышал как они ушли.
Донья Марселина и Хертрудис, скрываясь за дверью, слышали все. Они с трудом удерживались от смеха.
-- Донья Марселина, -- сказал дон Мигель, выходя вместе с хозяйкой дома под навес, -- в вас слишком много здравого смысла, чтобы не понять, как следует продолжать эту сцену.
-- Да, да, сон Ореста и Дидоны...
-- Вот именно! Это именно и случилось -- сон и ничего более. Хертрудис, это для вас! -- прибавил молодой человек.
И он вложил в руку племянницы знаменитой тетушки банковый билет в пятьсот пиастров, который она взяла, не преминув с благодарностью пожать руку прекрасного молодого человека, делавшего такие великолепные подарки, не требуя взамен их ничего ни от одной из племянниц, "покинутых сироток", как выражалась почтенная тетушка, которой дон Мигель дал второй билет такого же достоинства.
После этого молодой человек вышел на улицу Кочабамба, в сопровождении дона Кандидо, спешившего выбраться поскорее из дома доньи Марселины.
Четыре часа спустя после этой сцены кура Гаэте, с обритой головой, лежал без сознания, и дюжин пятнадцать пиявок яростно сосали его кровь за ушами и на висках.
В это же время дон Мигель был совершенно спокоен, освободившись от преследования, угрожавшего ему в такой момент, когда он всего более нуждался в спокойствии духа и в особенности в безопасности, чтобы служить своему отечеству, женщине, которую он любил, и друзьям.
В следующую же за описанной нами сценой ночь он послал президенту Соломону для большей безопасности драгоценный адрес, который тот просил у него, уведомился, что все послеобеденное время он провел за редактированием этой важной бумаги.