-- Да, вас, если бы не ваше родство с сеньором губернатором, то последний должен был бы внимательнее следить за вами, потому что ему не следует игнорировать вашу популярность и особенно ваш талант и храбрость, несмотря на то, что, как мне передавали, он в 1835 году, говоря о вас, выразился, что вы годны только для революций в полтора реала [Usted no servia sino para revueltas de realy medio (исторические слова Pocaca о Мансилье). (Примеч. автора.)]. Мансилья, быстро склонившись к дону Мигелю, сказал ему злобным голосом:
-- Эти слова достойны этого глупого гаучо, но знаете ли вы, почему он произнес их?
-- В шутку, без сомнения, генерал! -- отвечал хладнокровно молодой человек.
-- Потому что он боится меня, негодный! -- сказал Мансилья, сжимая руку дона Мигеля.
Эта внезапная вспышка в характерна для генерала, в одно и тоже время и храброго, и порывистого, и нескромного, но положение его было настолько серьезно, что он тотчас же заметил, что, увлекшись, позволил себе опасные речи, но было уже поздно отступать! Он подумал, что лучше всего вызвать своего спутника также на откровенность.
-- Я знаю, -- тонко начал он, -- что, если бы я поднял клич, то вся молодежь была бы на моей стороне, так как никто из вас не любит того порядка вещей, при котором мы теперь живем.
-- Знаете ли, генерал, я так же думаю! -- отвечал молодой человек, как будто эта мысль пришла ему в голову первый раз в его жизни.
-- И вы бы первым стали на мою сторону?
-- В революции?
-- В... чем угодно, -- отвечал Мансилья, не осмеливавшийся произнести этого слова.