-- То есть его не захотели принять ни в Санто-Доминго, ни в Сан-Франциско?
-- Нигде.
Дон Мигель, открыв переднее окно, сказал два слова Тонильо, и карета помчалась с удвоенной быстротой по тому же направлению.
--Я тебе скажу, -- продолжал Кандидо, -- что велел карете остановиться у Санто-Доминго, выйдя из нее, я, сделав крестное знамение, вошел в мрачный и пустынный притвор, где остановился и хлопнул в ладони. Ко мне вышел послушник с лампой в руке. Я, осведомившись о здоровье всех, спросил у него о том почтенном отце, которого ты мне назвал. Послушник повел меня в его келью, войдя туда, я после первых обычных приветствий не преминул поздравить святого отца с той спокойной, счастливой и святой жизнью, которой он наслаждается в этом доме покоя и мира; надо вам сказать, что в молодости мои вкусы и наклонности влекли меня в монастырь, и сегодня, когда я думаю о том, что мог бы счастливо жить под священными сводами обители, вдали от политических треволнений, запертый на ключ, я не могу простить себе моей ошибки, моего безумия, моего ослепления, наконец...
-- Да, наконец, конец всегда лучше всего, мой дорогой учитель.
-- Сначала я изложил суть дела.
-- Вы были неправы.
-- Разве я не должен был говорить об этом?
-- Да, никогда не начинают с того, чего хотят достигнуть.
-- Дай ему говорить! -- сказал дон Луис, откидываясь в угол кареты, как бы желая заснуть.