-- А! -- со странным выражением протянул Оливье.-- Так мадемуазель де Сент-Ирем дома?
-- Да, монсеньор. Что прикажете сказать?
-- Камеристка тут?
-- Точно так.
-- Скажи, что я сейчас буду иметь честь прийти к мадемуазель де Сент-Ирем.
Мишель вышел.
Граф несколько минут стоял, опершись на спинку кресла, бледный, с опущенными глазами, со страшной болью в сердце,
Оливье ревновал, ревновал без всякого основания, сознавая в душе всю смешную сторону этой ревности.
Он разговорился с Мишелем, просто чтобы позабавиться его чудачествами, но ни за что на свете Оливье не стал бы расспрашивать лакея о поступках своей жены. Только графине принадлежало право объяснить ему, основательны ли его подозрения. Если она виновата, он разойдется с ней без огласки и упреков.
-- А если она невиновна? -- мелькнуло у него вслед за тем, и сжатые губы слабо улыбнулись.-- Жанна меня любит, я в этом уверен; она так же нежно любит и свое дитя -- мое дитя. Я с ума схожу. Это все моя проклятая ревность. Что за вздор! Брошу все эти глупые мысли... надо скорей идти к мадемуазель де Сент-Ирем; она меня ждет. А ведь хороша, слишком хороша мадемуазель де Сент-Ирем! -- прибавил он через минуту, улыбнулся, пожал плечами, взглянул на себя в зеркало, закрутил кончики темных усов и ушел, звеня шпорами.