Жители Гурдона, очень далекие от всякой политики, обыкновенно интересующиеся только своими торговыми делами, ничего не понимали в происходящем. Они страшно перепугались, тем более, что не знали, что делается вне стен города. Они только смутно догадывались: все эти приготовления возвещают нечто, очень похожее на осаду.
В таком положении находилось дело в тот момент, когда нам снова приходится обратиться к нашему повествованию. Резкий контраст со всем происходившим в городе являл собой дом маркиза де Кевра, окна которого были ярко освещены. Из комнат доносились на улицу звуки веселой музыки; по спущенным шторам мелькали тени танцующих пар.
Что это означало?
К чему эти нарядные, праздничные костюмы, лакеи в пышной ливрее, лестница, роскошно убранная тропическими растениями, и эта иллюминация в момент, когда городу, очевидно, угрожает неприятельское нападение, когда жители находятся в страшном ожидании грозных событий?
Вступим в салоны маркиза де Кевра. Миновав пышные апартаменты, залитые светом множества свечей и наполненные блестящим обществом, мы переходим в уединенную комнату, тускло освещенную лишь одной лампой. В комнате находились только трое людей: две дамы и один мужчина. Старшей даме можно было дать не более сорока пяти лет. Строгие и правильные черты ее лица, бледного и неподвижного, большие черные глаза, выразительные и пронизывающие,-- все это придавало ей чрезвычайно внушительный, почти величественный вид, особенно благодаря черной монашеской рясе, на которой висел большой алмазный крест. Это была настоятельница гурдонского монастыря святой Урсулы, младшая сестра маркиза де Кевра.
Находившийся в комнате мужчина был сам маркиз де Кевр -- высокий, бодрый старик лет под семьдесят, с мужественной осанкой, крайне надменным и в высшей степени самоуверенным взглядом опытного воина, участвовавшего во многих битвах и знающего, что такое опасность. Он в волнении прохаживался взад и вперед по комнате, опираясь левою рукою на бронзовую рукоятку длинной шпаги, правою же разглаживая свою седую окладистую бороду, подстриженную по образцу бороды короля Генриха IV, его старого друга и повелителя.
Рядом сидела молодая девушка лет шестнадцати-семнадцати. Тонкие, нежные черты ее лица поражали правильностью. Большие голубые глаза были наполнены слезами и обращены на небо с выражением глубокого горя; густые волны белокурых волос обрамляли бледное личико и ниспадали на плечи. Белые тонкие руки резко выступали из-под бархатной одежды и производили такое впечатление, словно то были руки покойницы. Эта девушка, еще почти ребенок, была мадемуазель де Кевр, единственная дочь и наследница маркиза, долженствующая, как говорили, постричься в монахини.
Музыка, шум и говор едва доносились в эту отдаленную комнату, отделенную густыми портьерами от соседней. Как сказано, маркиз в возбуждении шагал взад-вперед по комнате; обе женщины смотрели на него робким взглядом и молчали.
Вдруг маркиз остановился и, гневно топнув ногой, наморщил брови.
-- Если вы хотите,-- начал он,-- я вам объясню, в чем дело. После происшедшего лучше разом покончить со всем. У меня что сказано, то и сделано, и все, что я делаю, мне повелевает моя рыцарская честь. Господи!-- вдруг сказал он смягченным голосом.-- Разве я не люблю эту девочку, свое дитя, которое я вижу со дня ее рождения. Быть может, я бы ей и простил!