Оливье, поручив начальство капитану Ватану, поехал один со своим пажом. После разрыва с женой ему ни разу еще не приходилось встречаться с де Роганом; граф глубоко ненавидел его в душе за оскорбления, которые герцог, по его мнению, нанес ему, и оставался в рядах своих единоверцев только для того, чтобы найти случай блистательно отомстить. Теперь он ехал к своему врагу, и, конечно, эта встреча должна была иметь кровавый исход.
Клод Обрио, как все любимцы, умевший льстить страстям своего господина, хитростью и ловкостью выпытал кое-что из секретов Оливье.
Графа, когда его не туманила страсть, трудно было обмануть; кроме того, он вполне доверял капитану, и поколебать это доверие было решительно невозможно.
Клод Обрио имел, по-видимому, какую-то тайную цель; он всячески старался не возбуждать подозрений капитана, проницательности которого особенно боялся; он видел, что при малейшей неосторожности капитан сделается его неумолимым врагом, так как казалось, он не всегда вполне доверял ему; так же осторожно молодой человек действовал и относительно Клер-де-Люня и Дубль-Эпе.
Во время дороги в Сент-Антонен граф, обыкновенно находивший некоторое удовольствие в болтовне пажа и улыбавшийся иногда его остроумным замечаниям, был молчалив и пасмурен. Пажу никак не удавалось развеселить его. Молодой человек вдруг тяжело вздохнул.
-- Ах,-- сказал он, как будто говоря с самим собой,-- какое несчастье, что мы гугеноты!
-- Что это еще за новая фантазия? -- удивился граф.-- Вы раскаиваетесь, что принадлежите к реформаторской церкви?
-- О да, монсеньор, от всей души!
-- Отчего же, скажите, пожалуйста, дрянной мальчишка?
-- Оттого, что я стал бы монахом, будь я католиком, монсеньор.