-- О, монсеньор! Вы убили, конечно, этих женщин?
-- Нет, Обрио, женщин не убивают! Я расстался с женой, а ту, другую... она стала мне так противна, что я совершенно перестал о ней заботиться и оставил ее в грязи, из которой ей никогда больше не выйти.
-- О!..-- вскричал паж, нервно вздрогнув и сверкнув глазами.
-- Тебя это возмущает, дитя? Я страшно отомстил этим женщинам, одну теперь мучает совесть, а другая стала падать ниже и ниже и сделалась презренной куртизанкой...
Паж невольным движением пришпорил лошадь, и та бешено понеслась вперед. Молодой человек с трудом наконец сдержал ее и вернулся к Оливье, громко смеясь.
-- Что это с тобой случилось? -- спросил удивленный граф.-- Я уже думал, что ты сошел с ума.
-- Это моя лошадь виновата, монсеньор; не знаю, какая муха ее укусила; она едва не сбросила меня в ров.
Разговор на этом прервался. Они уже подъезжали к Сент-Антонену. На каждом шагу видны были страшные следы проходившего королевского войска: деревья везде были срублены, дома и фермы сожжены и разграблены, в рвах и на дороге валялись трупы мужчин, женщин и детей. На стенах, на которых ясно виднелись следы пуль, стояли протестантские караульные с мушкетами или пиками на плече.
Увидев графа и его пажа, они поставили оружие к ноге и крикнули, приказывая им остановиться. Граф поднял кверху повязанный на острие шпаги платок.
Через несколько минут опустили подъемный мост; человек десять всадников выехали из ворот; один из них, по-видимому, начальник, велев им остаться, подъехал к графу. Оливье просил впустить его в город и сказал свое имя.