-- Я умоляю вас, ваша милость, выслушать меня до конца! -- спокойно продолжал Лукас Мендес.
-- К чему? Что вы можете еще добавить в оправдание вашего странного поведения? -- воскликнул дон Торрибио с возрастающим гневом. -- Я не хочу ничего более слышать. Уйдите, уйдите сейчас же, вы мне более не слуга -- идите, говорю вам, я вас не знаю...
И он повернулся к нему спиной и снова стал глядеть в окно.
Старик не шевелился, стоя как вкопанный, скрестив на груди руки, молча и покорно.
Спустя минуту молодой человек обернулся и увидел его; брови его нахмурились, глаза потемнели, и сам он слегка побледнел.
-- Как! -- воскликнул он. -- Вы еще здесь! Кто же вас держит, разве вы не слыхали, что я приказал вам уйти сейчас же! А, понимаю, быть может, вам следует получить с меня сколько-нибудь денег, вот берите и уходите! -- сказал он, доставая кошелек.
-- Ну, теперь мы, кажется, в расчете -- уходите! Я вас не знаю больше!
Кошелек грузно упал к ногам Лукаса Мендеса, но тот не наклонился, чтобы поднять его; он только побледнел, как мертвец, и две крупные слезы медленно покатились по его щекам.
-- Ваша милость, -- сказал надорванным голосом старик, -- я не уйду до тех пор, пока вы не позволите мне, как обещали, объяснить вам мое поведение, по-видимому, не похвальное после всех тех благодеяний, которые вы оказали мне.
Дон Торрибио понял, что Лукас Мендес недаром так настаивает, и что, вероятно, он имеет сказать ему нечто особо важное. Он устремил на старика свой проницательный, ясный взгляд и сказал отрывисто и резко: