-- Время не имеет для меня ни малейшего значения, кабальеро! У меня в руках такие данные, с которыми, повторяю вам, успех в этом деле заранее обеспечен.
-- Но в таком случае, почему же не попытаться заявить о своих правах и вернуть себе имя, которое принадлежит вам по праву?
-- Для чего, сеньор? Чтобы вернуть состояние? Но я вам говорю, что я богат, страшно богат. Чтобы вернуть имя моих предков? Но я, благодарение Богу, составил себе имя сам, и оно мое; я сумел окружить его таким ореолом почета и уважения, что оно стоит наравне с самыми славными именами нашей страны. Остается месть, -- но мести я не хочу, потому что никогда нельзя знать, куда она может привести человека. Есть еще ненависть, чувство низкое, подлое, презренное, которого я не понимаю и не хочу понимать; я рожден для любви, а не для ненависти; у меня, слава Богу, нет врагов, -- и я не желаю, чтобы они у меня были! Моим девизом всегда было: "жить в мире с самим собой и с другими и, по возможности, делать добро". Карать может один Господь, а мы, люди, карая виноватого, часто можем покарать одновременно и невинных!
-- Вы добродетельны и великодушны, сеньор! Однако, позвольте мне сказать вам, что бывают случаи, когда месть является почти необходимостью, даже долгом!
-- Очень возможно, сеньор! Но я не знаю таких случаев. Пусть те, невинной жертвой которых сделался я, живут спокойно и наслаждаются жизнью, если их совесть не мешает им чувствовать себя счастливыми! Во всяком случае, я не нарушу их покоя и счастья до тех пор, пока они не станут мне поперек дороги. До тех пор я не вспомню о них, не шевельну пальцем для их погибели! Но горе им, если они осмелятся пойти против меня: помешать мне в моих планах или вмешаться в мою жизнь!
Последние слова были произнесены таким голосом, что дон Мануэль невольно вздрогнул.
-- Однако, извините меня, сеньор, -- продолжал дон Торрибио, улыбаясь, -- я увлекся, как школьник! Вернемся к нашему разговору: теперь вы знаете обо мне почти столько же, сколько знаю я сам, -- тогда как слово "дон Мануэль" решительно ничего не говорит мне. Позвольте же и мне, в свою очередь, попросить вас сказать, с кем я имею удовольствие говорить.
-- Зачем?! -- презрительно уронил старик. -- После тех признаний, какие вы сейчас сделали мне, всякого рода отношения между нами становятся невозможны.
-- Как? Почему? Что вы хотите этим сказать, сеньор? Я вас не понимаю! -- с удивлением воскликнул молодой человек.
-- Я хочу сказать, -- проговорил дон Мануэль, глаза которого горели теперь мрачным огнем, -- хочу сказать, что между нами лежит пропасть! Между нами нет ничего общего! -- продолжал он отрывистым и глухим голосом. -- Я никогда не буду другом... -- Но тут, как бы спохватившись, он прервал себя на полуслове и затем продолжал ледяным тоном, -- поезжайте своей дорогой, дон Торрибио, и не мешайте мне идти моей, -- а пуще всего берегитесь, чтобы вам вновь не повстречаться со мной! -- И прежде чем молодой человек успел обратиться к нему с каким-нибудь последним вопросом, он вскочил на коня и, дав ему шпоры, умчался во весь опор, крикнув пронзительным голосом: