-- Он? Что вы хотите этим сказать? -- спросил удивленный до крайности молодой человек.
-- Я хочу сказать, дорогой сеньор, что вы любите воспитанницу того человека, против которого нам предстоит бороться. Я охотно пояснил бы вам все это сейчас же, но теперь некогда: нам надо торопиться обратно на асиенду. Пока же я скажу вам, что этот человек -- наш самый непримиримый враг, которого нам более всего следует опасаться!
-- Боже мой! -- воскликнул молодой человек, побледнев.
-- И он вас узнал или, вернее, угадал? -- продолжал дон Порфирио.
-- Боже мой! Боже мой! -- горестно прошептал дон Торрибио, закрыв лицо руками.
Наступило молчание. Молодой человек сидел неподвижно, точно громом пораженный, а асиендадо глядел на него с сочувствием.
-- Ободритесь! Не унывайте и простите мне то горе, которое я причинил вам...
-- Да, вы причинили мне страшную боль! -- прошептал дон Торрибио. -- Почему бы мне и не сознаться вам в этом, -- любовь эта была моя жизнь, моя надежда, моя радость, а теперь...
-- Что же изменилось теперь? -- многозначительно спросил асиендадо; -- Ровно ничего! Вы любите и любимы взаимно; ненависть наша вам чужда: откажитесь от этого дела, ведь еще не поздно!
При этих словах дон Торрибио резко выпрямился: бледный, с сдвинутыми бровями и дрожащими губами, он строго, почти грозно смотрел на своего собеседника.