Впрочем, поведение индейцев подтверждало ее надежды: они трепетали перед ней, перед одним ее взглядом. Даже те, которые чаще находились среди белых и которых Олень заставил одеть европейский костюм, держались на почтительном расстоянии от обеих женщин.
Донна Эмилия поднялась, и никто из присутствующих не помешал ей. Она подошла к дочери, села рядом с ней и, подняв ее прекрасную, побледневшую от страдания головку, тихо положила ее на колени. Минуту она с нежностью смотрела на нее, затем, откинув рукой длинные пряди белокурых волос, обрамлявших прекрасное лицо, покрыла его поцелуями, произнося тихим голосом с невыразимо нежным оттенком:
-- О, моя обожаемая дочь, я одна виновата в этом ужасном несчастье. Прости меня! Прости меня!
Две горячие слезы упали на лоб молодой девушки.
Она слабо открыла глаза.
-- Мама! -- произнесла она мелодичным и приятным детским голосом. -- Мама! О, мама, я страдаю!
-- Увы! Бедняжка, -- сказала донна Эмилия, -- я также страдаю. Но что для меня страдания, если бы ты была в безопасности! Я привыкла страдать за тебя, увы!..
Она замолчала, и глухой вздох вылетел из ее груди.
Молодая девушка возразила:
-- Мужайся, мама! Может быть, не все потеряно и есть еще надежда!