Донна Диана бросилась в объятия матери и спрятала голову на ее груди, вскричав с отчаянием:
-- Мама! Мама! Спаси меня!
-- Не бойся ничего, дочь моя, -- отвечала та. -- Этот человек может нас оскорблять -- в его руках сила, -- но никогда ему не удастся унизить нас и заставить снизойти до него.
Индеец выслушал эти слова, и ни один мускул не дрогнул на его лице.
-- Я ждал этого, -- сказал он спокойно, -- но вы подумаете. Повторяю, я люблю вашу дочь и хочу, чтобы она была моей.
-- Никогда! -- вскричали обе женщины с отчаянием.
-- Только этой ценой, сударыня, -- продолжал он невозмутимо, -- вы получите свободу. В противном случае приготовьтесь к смерти!
-- Да! Да! -- сказала с силой донна Эмилия. -- Да, мы умрем, но обе по собственной воле. Ты уверен был в успехе своего гнусного замысла, но ты дурно рассчитал, презренный: к смерти, которой ты нам грозишь, мы прибегаем, как к верному убежищу. Ты властен в нашей жизни, но не в смерти. Мы тебя презираем!
Индеец засмеялся.
-- Взгляните на свой флакон, -- сказал он спокойным и хладнокровным голосом, -- в нем нет более жидкости. Вчера в вашу пищу подмешано было успокоительное снадобье, и во время сна у вас отняли это страшное оружие, на которое вы так преждевременно положились. Поверьте, сударыня, уступите. Я даю вам восемь дней на размышление. Мне было бы легко взять вашу дочь, но я хочу владеть ею только по вашей собственной воле.