Он взглянул на капитана.
Оливье рекомендовал его как друга, от которого не имеет тайн. Де Лектур сказал, что много слышал о капитане от герцога Делафорса. Капитан отвечал, что ему в сущности все равно до всех партий на свете; что его дело -- только наносить или получать удары, а главное, наживать деньги; что он на пять месяцев обязался служить гугенотам и не изменит им, хотя в былое время они его раз чуть было не повесили.
-- Так вы, по-моему, сделали удачную ставку, присоединившись теперь к нам, -- произнес, смеясь, де Лектур.
-- И я думаю так же, -- согласился капитан.
-- Я вам сейчас все объясню. Вы говорите на каком-нибудь иностранном языке?
-- Я говорю на всевозможных европейских языках, -- отвечал капитан.
-- А я, -- сообщил граф, -- на испанском, итальянском и английском.
-- Так будем говорить по-английски, -- продолжал де Лектур. -- Я должен передать вам серьезные вещи, господа. Десять дней тому назад был большой совет вождей партии под председательством герцога де Рогана. Король, то есть его министр де Люинь, забывая услуги, оказанные протестантами Франции, все больше и больше притесняет нас, понемногу отнимая привилегии, данные нам Нантским эдиктом. Нас хотят довести до полного возмущения и заставить употребить силу против силы. Пора положить конец этим несправедливостям и напомнить Людовику Тринадцатому, что он своим троном обязан именно гугенотам, которых так теснят!
-- Так готовится война? -- спросил граф дю Люк.
-- Да; но я еще не все вам сказал. У нас много надежных крепостей, особенно, например, Монтобан и Ла-Рошель; много прольется крови, пока их у нас отнимут. Но прежде, нежели окончательно поднять знамя бунта, мы сделаем еще последнюю попытку, и в этом случае рассчитываем на вас, граф, и на вас, капитан.