Дон Себастьян с нетерпением их ждал; увидев их, он обнаружил большую радость. Молодая девушка не могла преодолеть своего волнения и бросилась на шею дяди, заливаясь слезами и громко рыдая. Дон Себастьян нежно прижал ее в своей груди и поцеловал в лоб.
-- Я тем более тронут этими знаками привязанности, дитя мое, -- сказал он с волнением, -- что я был очень жесток к вам. Простите ли вы мне те страдания, какие я заставил вас выдержать?
-- О дядюшка! Не говорите так, не единственный ли вы родственник, остающийся у меня?
-- Весьма не надолго, -- сказал он с печальной улыбкой, -- вот почему, вместо того чтобы приходить в умиление вместе с вами, я должен нимало не медля, подумать о вашем будущем.
-- Не говорите таким образом в эту минуту, дядюшка, -- отвечала Анита и зарыдала еще громче.
-- Напротив, дитя мое, теперь-то, когда я оставляю вас, я должен дать вам покровителя. Дон Марсьяль, я очень виноват перед вами; вот моя рука, возьмите ее -- это рука человека, совершенно раскаявшегося в своих заблуждениях и в том вреде, которого он был причиной.
Тигреро, более взволнованный, чем хотел выказать, сделал шаг вперед и дружески пожал протянутую ему руку.
-- Генерал, -- сказал он голосом, которому напрасно силился придать твердость, -- эта минута, которой я не надеялся никогда дождаться, наполняет меня и радостью, и горестью в одно и то же время.
-- А вы можете доказать мне на деле, что вы искренно мне простили.
-- Говорите, генерал, и если это будет в моей власти... -- начал дон Марсьяль с жаром.