-- Тот плохой врач, кто, сделав болезненную операцию, не сумеет приложить лекарств, которые могут залечить раны.
-- Что вы хотите сказать? -- вскричал Тигреро невольно заинтересовавшись тоном, которым были произнесены эти слова.
-- Неужели вы думаете, -- продолжал капатац, -- друг мой, что я решился бы возбудить в вас такое страдание, если бы не имел возможности доставить вам большую радость? Скажите, неужели вы это думаете?
-- Берегитесь, сеньор, -- вскричал Тигреро трепещущим голосом. -- Берегитесь! Я не знаю почему, но я невольно почувствовал надежду и предупреждаю вас, что если эта последняя мечта, которую вы стараетесь вложить в мою душу, обманет меня на этот раз, вы убьете меня так же верно, как кинжалом.
Капатац улыбнулся с невыразимой кротостью.
-- Надейтесь, друг мой, говорю я вам, -- продолжал он. -- Я именно хочу, чтобы вы надеялись.
-- Говорите, сеньор, -- отвечал Тигреро. -- Я вас слушаю с доверием, клянусь вам, я не считаю вас способным играть таким горем, как мое.
-- Хорошо; вот именно каким я хотел вас видеть. Теперь выслушайте меня: я вам сказал, не правда ли, что по приезде в Мехико донну Аниту отвез в монастырь бенардинок дон Себастьян?
-- Да, я помню, кажется, вы это сказали.
-- Очень хорошо; донна Анита была принята с распростертыми объятиями добрыми монахинями, воспитавшими ее; молодая девушка, очутившись среди подруг своего детства, окруженная внимательным и разумным попечением, расхаживая свободно под огромными деревьями, укрывавшими ее первые годы, почувствовала, что в душу ее возвратилось спокойствие; горе ее мало-помалу сменилось кроткой меланхолией, мысли ее, расстроенные страшной катастрофой, приняли опять свое равновесие -- словом, помешательство исчезло от нежных ласк монахинь.