-- Итак! -- воскликнул дон Марсьяль. -- К ней возвратился рассудок!
-- Не смею утверждать, потому что для всех она слывет еще помешанной.
-- Но когда так!.. -- вскричал Тигреро, задыхаясь.
-- Когда так, -- продолжал капатац, с намерением делая ударение на каждом слове, и пристально глядя на своего собеседника, -- если все это думают, стало быть, это неправда.
-- Но вы как знаете все эти подробности?
-- Самым простым образом; несколько раз дон Себастьян посылал меня с поручениями к настоятельнице, и я случайно узнал в сестре-привратнице мою родственницу, которую считал умершей; добрая женщина -- от радости, а может, также, чтобы вознаградить себя за продолжительное молчание, которое она должна сохранять, -- рассказывает мне каждый раз, что говорится и делается в монастыре; я слушаю ее с удовольствием -понимаете ли вы теперь?
-- О продолжайте! Продолжайте!
-- Я почти кончил; по словам моей родственницы, бернардинки, особенно настоятельница, против плана генерала.
-- О праведные женщины! -- с простодушной радостью вскричал Тигреро.
-- Не правда ли, -- сказал, смеясь, капатац, -- вот, вероятно, по какой причине они сохраняют в тайне возвращение к рассудку своей пансионерки, без сомнения, надеясь, что пока бедная девушка будет слыть помешанной, генерал не осмелится жениться на ней. К несчастью, они не знают с кем имеют дело, не знают свирепого честолюбия этого человека, для удовлетворения которого он не отступит ни перед каким преступлением.