-- Это правда. План должен удасться уже потому, что слишком смел. Я пошлю к вам сенатора, -- только бы знать, где он теперь?
-- О, -- сказал с улыбкой дон Тадео, -- такая важная особа не может быть не на виду.
Дон Грегорио поклонился и молча удалился. Вместо того чтобы отдохнуть (а отдых был ему необходим после таких трудов и беспокойств), дон Тадео, оставшись один, сел к столу и начал писать приказ за приказом и тотчас же отправлял их с гонцами. Так прошло несколько часов. Уже было довольно позднее утро, когда дон Тадео окончил свою работу.
Он встал и начал ходить большими шагами по залу. В эту минуту дверь отворилась, и появился дон Рамон Сандиас. Достойный сенатор изображал скорей только тень самого себя. Он был бледен, как полотно, черты лица осунулись, и весь он страшно похудел. Жизнь этого достойного человека протекала "в приятном ничегонеделании", в достатке и всякого рода удовольствиях. Но вот, как говорится, бес его попутал, и он, до тех пор не испытывавший ни малейшего честолюбия, поддался проискам генерала Бустаменте и решил помогать ему, чтобы получить звание сенатора. С тех пор он вел самую каторжную жизнь. Его полный и красивый лик сделался худым и выцвел. Он стал форменным скелетом и, смотрясь в зеркало, спрашивал самого себя, узнают ли его друзья и знакомые, его, некогда счастливого и беззаботного владельца Каза-Азуль? Так называлась гасиенда -- усадьба сенатора. Месяц тому назад он оставил ее цветущий и здоровый, а теперь!..
Дон Тадео внимательно поглядел на сенатора. Он не мог удержаться, чтобы не выразить сожаления, видя, как переменился за это время доблестный сановник. Сенатор почтительно поклонился. Дон Тадео отдал ему поклон и указал на кресло.
-- Ну, дон Рамон, -- сказал он дружественно, -- вы, конечно, принадлежите к числу патриотов, которые готовы жертвовать имуществом и жизнью для спасения отечества?
-- Я? Д-да, -- глухо отвечал дон Рамон. -- Но больше всего я люблю свободу и не намерен участвовать в войне, которая вот-вот вспыхнет в Чили. Я из тех людей, которым хорошо живется только в уединении. Бури жизни не для меня, и я охотно уступаю их другим.
-- Другими словами, дон Рамон, -- с улыбкой сказал дон Тадео, -- это значит, что вы жалуетесь на свое пребывание в Вальдивии?
-- О нет! -- живо воскликнул сенатор. -- Нет, совсем напротив. Но с некоторых пор я сделался, так сказать, игрушкой судьбы и теперь невольно трепещу: не случилось бы какого нового несчастья. Я пребываю в вечном страхе.
-- Успокойтесь, дон Рамон, вы теперь в безопасности, -- сказал дон Тадео и с умыслом прибавил: