-- Ну и что же дальше?
-- А то, что другие находились на некотором расстоянии, вот и все.
-- Кто же эти другие?
-- А те, которые меня сопровождают.
-- Так, а кто же это такие?
-- Вот!.. Да! -- прибавил монах через минуту, как бы говоря сам с собою. -- Обо мне распространились самые невыгодные слухи, меня обвиняют во множестве самых дурных поступков. О, если бы мне удалось сделать хоть одно хорошее дело. Кто знает, быть может позже я искупил бы все! Ба-а! Не надо отчаиваться.
Транкиль и его товарищи слушали с удивлением этот странный монолог и никак не могли решить, что следует думать об этом человеке. В душе они были склонны считать бедного монаха сумасшедшим. От него не ускользнуло произведенное им впечатление.
-- Слушайте, -- начал он серьезным тоном, слегка сдвинув брови, -- думайте про меня что вам угодно, это мне совершенно все равно. Одного только я не желаю -- чтобы кто-нибудь упрекнул меня, что я за сердечное гостеприимство, оказанное мне людьми моей расы, отплатил бесчестной, гнусной, не имеющей для себя названия изменой.
-- Что вы хотите сказать? -- воскликнул Транкиль.
-- Слушайте меня. Я произнес слово "измена". Быть может, это напрасно, так как я не имею для этого неопровержимых доказательств, но только все говорит мне, что именно это и хотели заставить меня сделать по отношению к вам.