-- Любишь деньги?
-- Гм! Еще бы, как же их не любить! -- отвечал он и изобразил на своей плутовской роже гримасу, долженствовавшую заменить улыбку.
-- Ну, вот тебе золотой в двадцать долларов. Только, когда мы уйдем, ты должен сидеть как чурбан одну минуту, а то дорого поплатишься за свое любопытство; и затем ты должен быть и слеп, и нем, и глух относительно всего, что здесь происходило.
-- Помилуйте, -- низко кланяясь, отвечал пулькеро, -- как же, я понимаю, помилуйте, ваше сиятельство, -- и спрятав золотой в карман, почтенный пулькеро немного отошел в сторону.
Со времени ухода Ягуара оба офицера пришли в чрезвычайное беспокойство, которое они даже не старались скрыть. Но Эль-Альферес делал вид, что не замечает этого, лицо его, напротив, сияло.
Действительно, предприятие, на которое они решились в сообществе со смелым авантюристом, начинало казаться им не только безрассудным, но и просто бессмысленным, особенно с тех пор, как он по-рыцарски отпустил с Ягуаром тридцать человек, которые им были, как они думали, необходимы.
Эль-Альферес посмотрел внимательно на офицеров.
-- Что с вами, господа? -- сказал он им с улыбкой. -- Взбодритесь, храбрые моряки, а то -- caspita! -- на вас лица нет; краше в гроб кладут, а мы ведь еще живы, кажется.
-- Это правда. Но мы все равно что мертвые, -- ясно ответил дон Серафин.
Эль-Альферес нахмурился.