Когда первые порывы радости немного утихли, все трое сели в отдалении, вокруг огня Курумиллы.
Дон Грегорио Перальта сгорал от нетерпения услышать от Курумиллы о том, что произошло в его отсутствие.
Конечно, вождь не был так скрытен с друзьями своими, как с Павлетом, и тотчас же рассказал им о том, что сделал Валентин по прибытии своем в горы Рошез.
Его рассказ, из которого не было упущено ни одной малейшей подробности, слушали дон Грегорио Перальта и дон Луис с большим наслаждением.
-- Я хочу скорее видеть сестру мою! -- воскликнул дон Луис с увлечением, -- я хочу узнать такого доброго и уважаемого человека, которому мой отец завещал меня и сестру мою и который успел уже сделать нам благодеяние, за которое заплатить ему не хватит всей нашей вечной признательности и безграничной преданности.
-- Валентин любил Большого Орла и Розовую Лилию; он любит их детей, как бы любил своих; не признательностью ему надо отплатить, а искренней сыновней любовью.
-- Да, вы правы, вождь, -- с жаром воскликнул молодой человек, -- только истинной сыновней любовью можно назвать мое чувство к Валентину Гиллуа, моему второму отцу!
-- Седая Голова не рассказал еще, как он успел отыскать и спасти молодого Андского Грифа, -- сказал Курумилла.
-- Я вам расскажу все, вождь, и вы увидите, что как в освобождении донны Розарио, так и дона Луиса, само Провидение покровительствовало нам.
-- Бог всемогущ и добр, -- отвечал Курумилла, возводя руки к небу. -- Он любит добрые сердца и покровительствует им. Пусть Седая Голова говорит; уши вождя открыты.